Сын проповедника

   
  Я увидела его в 2004-м году.
  И в первый раз это произошло, когда я возвращалась домой, припозднившись в гостях. Был поздний вечер на склоне января. Я шла по безлюдным улицам. В голове почему-то кружились мысли о бабочках-пяденицах, почерневших в покрытых сажей, как Помпея - пеплом, окрестностях индустриального Манчестера. Черная пяденица, слабая бабочка с черными нежными крыльями. И низкое темное небо представилось мне черной пяденицей, бабочкой с крыльями летучей мыши и совиным беззвучием полета, китайской ли, манчестерской, реликтовой, и никогда мне так не хотелось оказаться далеко от Петербурга, как в тот снежный и тихий вечер.
   И, пока я шла по узкой тропе вдоль трехэтажного кирпичного дома, мне вспоминалась другая бабочка, июльская: она ввинтилась во влажное соцветие боярышника, отяжелила его, пригнула вниз словно то не бабочка была, а птица... Дрогнула ветка, а иссиня-черная туча переваливалась еще над притихшим поселком, укрепляя сосновый дух, и двери дачных домов хлопали глуше и значительнее. 

   Крепкий, с розовым отсветом снег лежал на тропе, на ветках старых деревьев, на балконах, на крыше этого милого и, конечно, обреченного домика. Было девять часов вечера, и в доме светились, наверное, все окна. И непонятно было: то ли свет электрических ламп за тюлевыми занавесками придает снегу этот странный оттенок - или у снега есть собственный свет, и он невидимыми лучами проникает в окна, за четкую и черную резьбу растений. Откуда-то доносилась музыка, странный и очень старый мотивчик, где я могла услышать его? И вдруг я вспомнила: это же Дасти Спрингфилд! Ее голос звучал таинственно и отстраненно в заснеженном маленьком мирке, где на подоконниках змеились алоэ, по снегу вился след собачьих лап, а детский садик за оградой был сер, низок и темен.

 Billy Ray was a preacher's son...

  И вдруг я поняла, что увидела нечто странное. Это "нечто" мелькнуло передо мной в окне первого этажа, и оно, действительно, было очень странным. Я вернулась и, стараясь заглушить идущий из детства голос "Воспитанные люди не глазеют на чужие окна", сперва посмотрела украдкой, а потом уже не могла отвести глаз.
  Окна первого этажа в этом доме были расположены очень близко к земле и - почти все - снабжены решетками. Но это окно - обнаженное, незанавешенное - казалось, так и манило заглянуть в него.
  В залитой ярким электрическим светом комнате, прямо напротив окна, стоял огромный аквариум. Навряд ли мог он поместиться на подоконнике, вероятно, его поставили на придвинутый к батарее стол или тумбу. Аквариум был почти до краев заполнен кристально чистой водой. В нем плавала рыбка, которую я почему-то мысленно прозвала "золотой рыбкой", а к одной из стенок внутри аквариума, чуть ниже уровня воды, был прикреплен странный прибор. Панель черного цвета, узкая и длинная, покрытая крошечными лампочками. Некоторые из лампочек горели ровно, зеленые или красные, а другие то вспыхивали, то гасли.
  К панели были подключены три довольно толстых кабеля, перекинутые через край аквариума. Я поняла, что кабели соединяли черную панель с единственным предметом в комнате - очень старым, вероятно, еще советского выпуска, телевизором, к которому их каким-то образом присоединили. На пронзительно-синем экране телевизора появлялись и исчезали геометрические фигуры. Они сменяли друг друга с интервалом в 5-7 секунд. Некоторые из них были простыми: квадраты, треугольники, ромбы. Их сменяли сложные комбинации из фигур, похожие на головоломки, когда из фрагментов требутся составить картинку. Потом я увидела круги, соединенные линиями. Они напоминали знаменитые "круги на полях", в мистическое происхождение которых я всегда отказывалась верить.

  Рыбка кружилась в бесцветной воде, казалось, что она играет со своим радужным хвостом. Иногда она подплывала к черной панели и "поклевывала" ее.
  Yes he was, was, yes he was
  Я заметила: когда рыбка прекращала движение, замирала, геометрические фигуры исчезали с экрана. Но вот...она поплыла...и фигуры вернулись на экран. Чем быстрее она плавала, тем сложнее становились комбинации. И я не знаю, сколько я простояла так, но вдруг почувствовала, что замерзла.
  Но, только я повернулась, чтобы уйти, дверь в противоположной стене этой полупустой комнаты распахнулась, и к окну стремительно подошел человек. Я увидела его так отчетливо, словно он стоял вплотную ко мне. Его тусклые черные волосы были довольно длинными, до плеч; лицо казалось землисто-серым...я заметила даже густую щетину на его щеках и подбородке и то, что его маленькие глаза покраснели и слезились.

   Сперва он склонился над аквариумом, (если это был аквариум), потом выпрямился и посмотрел прямо на меня. Я не могла сдвинуться с места, хотя мне стало очень неуютно сперва, а потом - страшновато. А Дасти Спрингфилд все пела и пела...Yes he was, was, yes he was...и я поняла, что музыка доносится как раз из ЭТОЙ квартиры, и что одна и та же песня повторяется снова и снова.
  Я повернулась и пошла прочь, преследуемая песней...вдоль кирпичного дома...вдоль хрущевки...а потом - по тропинке сквозь рощу оцепеневших от мороза лиственниц. У меня было ощущение, что я увидела запретное. Но тогда почему ЭТО не спрятано, ведь достаточно было бы просто повесить на окно штору.
  И вдруг словно что-то толкнуло меня в спину, я обернулась и увидела человека, который пружинистыми быстрыми шагами догонял меня. Я сразу узнала его. Он просто набросил на плечи куртку и, втянув голову в плечи, шел по дорожке, с каждой секундой сокращая расстояние между нами и не сводя с меня глаз.

  Тогда я бросилась бежать. Он был высок ростом и двигался как человек спортивный, и я поняла, что ему ничего не стоит догнать меня. Я решила спрятаться где-нибудь, но вокруг меня были только промерзшие черные пустыри и серые дома с такими теплыми оранжевыми окнами. Я бежала изо всех сил, несколько раз свернула за угол, но, оборачиваясь, снова и снова видела его. Правда, теперь он шел не так уверенно, иногда останавливался, смотрел по сторонам, и мне стало ясно, что он знает закоулки этого района гораздо хуже меня. Я снова "оторвалась", завернув за угол дома, и спряталась за чьим-то, почти наполовину засыпанным снегом, внедорожником. Преследователь прошел совсем рядом, глядя вперед: он, видно, не заметил, что я повернула направо. В морозном воздухе я отчетливо услышала, как он насвистывает:
  Yes, he was, was, yes he was.
  Потом я побежала в обратном направлении. Там было футбольное поле, обнесенное оградой, и я знала, что пара прутьев в ограде давно изогнуты таким манером, чтобы гражданин средней комплекции мог сократить себе дорогу. Я пробежала через поле, нырнула в очередной двор. О чудо, здесь были люди!
  Я никогда не думала, что могу так обрадоваться встрече с компанией до костей промерзших "собачников". Преследуемая уже не голосом Дасти, а разнокалиберным лаем, я вышла на ярко освещенный проспект. Разноцветной рекламой, огнями витрин горели магазины; люди шли, поскальзываясь в развороченном колесами автомобилей снегу; люди ныряли в темные дворы, а на черном бесснежном тополе дрожала гирлянда - последнее напоминание о Новом Годе.

   Я поняла, что спаслась...правда, не знала, от чего. Домой я вернулась "окружным" путем, чувствуя себя диверсантом, заброшенным на чужую территорию. Эта чертова песня продолжала звучать в ушах.
  Чтобы избавиться от нее, я поставила Вагнера. Я очень аккуратно нарисовала все увиденное, в надежде, что кто-нибудь сможет объяснить мне это. Нарисовала и лицо хозяина квартиры. Я потратила на это полночи и возгласы Brunhilde! Heilige Braut! не могли заглушить въедливое yes he was was yes he was...а у серой вороны за окном был уже утренний вид.
   
   Я показывала рисунки многим, но не получила ни одного вразумительного ответа. Все, как один, твердили, что панель с лампочками была прикреплена к наружной стороне стеклянной стены, (хотя я прекрасно видела, что она находилась в воде); некоторые из моих консультантов просили вспомнить, как выглядели фигуры или назвать модель телевизора. Наконец, последний мой консультант, аквариумист, имевший склонность к уфологии, объяснил возникновение фигур тем, что некое устройство считывает рыбкины мысли и преобразует их в графическую форму, помянул пресловутые "круги на полях" и воскликнул, напоследок:
  - Как ты сказала?! Золотая рыбка? То, что у тебя здесь нарисовано, это не золотая рыбка! Это барбус. Да. Точно. Барбус суматранский!

   И во второй раз я увидела ЕГО в середине марта, у метро "Владимирская", где ожидала встречи...не с ним. Лохматые белые облака шли по акварельному, бледно-голубому небу, и окна в верхних этажах горели золотом; девушки месили каблуками уже новую, весеннюю слякоть; воздух был сух, прохладен и пропитан озоном, свежестью, чем-то диким и пьянящим, словно с высот Алтая, где шумят еще реликтовые леса, пришел этот воздух, а не из балтийских ельников наших. Рядом со мной стояла и читала журнал девушка в зеленом пальто и смешной вязаной шапке с детскими "ушками", которую она потом сняла, встряхнула короткими рыжими волосами, открыла сумку и вытащила помятую пачку сигарет. Тут она как-то неуклюже завозилась и подала мне журнал.
  - Подержите, пожалуйста! - сказала она и улыбнулась мне так, словно знала меня всю жизнь.
  В нашем уголке сквозил порывистый ветер; прикуривала девушка очень долго, все ближе поднося к губам сжатые чашечкой цветка ладони и, наверное, зажигалка обжигала ей пальцы. Я рассеянно взглянула на оранжевую обложку журнала и прочла:
  Mutation Research. Environmental Mutagenesis.
  - Все, простите! Простите за беспокойство! - сказала улыбающаяся девушка, забирая у меня журнал.

  Моя подруга позвонила и сообщила, что "застряла в пробке". Ждать становилось скучно, и я решила прогуляться по Владимирскому, когда...меня снова что-то толкнуло...ощущение было именно таким. Я обернулась и увидела своего черноволосого преследователя, человека из странной квартиры. Я спряталась за цветочный киоск и увидела, что он подошел к рыжей девушке и протянул ей что-то...мне показалось: это похоже на пластиковую карту.  Потом они обменялись несколькими словами: тихо, без улыбок.
  Черноволосый кивнул девушке и пошел вниз по проспекту. Провожая его взглядом, я увидела, как он остановился напротив Собора Владимирской иконы Божьей Матери, подал милостыню закрестившимся, закланявшимся нищенкам - они закачались, как ветки от неожиданного порыва ветра - повернулся лицом к храму, перекрестился, отвесил низкий поклон и вошел в храм. Я подняла глаза и увидела чайку, белой искрой вспыхнувшую в весеннем небе. Земля вокруг собора оттаяла, была черной, вязкой, а пятиглавый собор во всем великолепии барокко и классицизма правил бывшей Торговой Площадью, как капитан - фрегатом. 

    А потом я услышала разговор двух старушек, остановившихся у входа в собор.
  - Вот молодой человек, и причащается, и исповедуется, а уж молится как прилежно... И лицо светлое такое, когда молится... - говорила одна. 
  - Так он же сам батюшки сын! - воскликнула другая. - Батюшки из прихода в... - и тут она произнесла невероятное название, что-то вроде "Мохопряхово". - Там церковь была, да сгорела. А вот он и есть того батюшки сын. 
   Я знала откуда-то, знала, что они говорят о том, кто преследовал меня когда-то обледенелыми ночными дворами. И вдруг откуда-то - откуда? - снова донесся голос Спрингфилд, дерзкий, чувственный, манящий, и я тщетно пыталась понять, откуда звучит все та же старая песенка:

  And the only one who could ever reach me
  Was the son of a preacher man...

  Я вздрогнула всем телом, почувствовав, как кто-то положил мне руку на плечо. Это была рыжая девушка.
  - Я знаю, кто ты такая, - сказала она, глядя на меня улыбающимися серо-зелеными глазами.
  Не помню...я что-то хотела ответить...но услышала знакомый голос, зовущий меня по имени. Моя подруга бежала ко мне, размахивая маленьким красным рюкзачком.
  Автомобиль, стоявший у обочины, издал гудок, окатил нищенок жидкой слякотной грязью и умчался, унося песню. Yes he was was yes he was. Голос дразнил меня, сверкая как блестки на блузе серебрянноволосой Дасти.   
  - Кто это? - спросила подруга.
  - Я ее не знаю.
  - Ну да, не знаешь! Незнакомые так друг на друга не смотрят! - ревниво и недоверчиво сказала она.
  - Правда, не знаю.
  - А! Ну ладно... Пошли в кафе, подождем ребят... Все нормальные клубы еще закрыты.

  И я уже почти не удивилась, когда увидела его в третий раз. В Эрмитаже я стояла перед одной из любимейших своих картин...близилась гроза, и влажная роскошная зелень, листва Альбиона билась как крылья крошечных колибри под ударами ветра, и непонятно было, успеют ли всадник и собака скрыться или...
  Тот, кто когда-то преследовал меня, стоял рядом. Он, действительно, был очень высок и сутулился совсем немного.
  - Я знаю, кто ты такая, - сказал он, глядя на картину.
  Мы долго молчали, потом я спросила:
  - Что это за штука у тебя на окне?
  Он повернул ко мне голову, и я увидела его узкие воспаленные глаза, и было в них такое же напряженное внимание, что и в глазах рыжей девушки.
  - Это тебе! - сказал он.
  Я растерянно взяла белую пластиковую карточку. На карточке было восемь латинских букв: GMSERPTY.
  Когда я подняла глаза, его уже не было рядом.
  Карточку я сохранила. Сперва пыталась расшифровать, что означают эти буквы: первая, предположим, genetics...вторая - mutation...а ведь может быть, что-то совершенно другое. Но я не понимала тогда, что на дворе - только начало мая, и будут еще ослепительные черемухи, и дождливые дни сирени, и гроза - точь-в-точь такая, как на картине - и алые листья ольхи в сиреневых сумерках октября. А потом, когда черная пяденица, манчестерская бабочка снова раскроет крылья над замерзающим Петербургом, я узнаю секрет белой карточки и значение букв GMSERPTY и, разумеется, снова услышу манящий волнующий голос:
  Billy Ray was a preacher's son.