В последние годы я редко видел отца. А когда видел – мало с ним разговаривал. Он и до болезни был молчуном, а после... заключил себя как бы в цилиндр из оргстекла, которое со временем становилось все толще и мутнее. Отец подолгу не отвечал на вопросы, иногда совсем не отвечал. Наверно, мои вопросы казались ему глупыми. Он отделывался междометиями даже когда приходили гости: его сослуживцы, друзья. Зато мама говорила за двоих – похоже, это всех устраивало. Прочитав мою диссертацию (а прочел он ее тщательно, знаю об этом не только со слов матери, просто отец все делал тщательно), он произнес одно слово: «Мудрено». Я сомневаюсь, что это был комплимент.
За несколько лет до этого академик Запрудин сказал мне, возвращая реферат:
– Знаете, Неволошин, как легче всего отличить дилетанта от компетентного человека? Дилетант пишет мудрено, очень любит всякие термины, особенно иностранные. Так он маскирует свой дилетантизм. Компетентный человек выражается просто и ясно. Есть такой писатель Курт Воннегут, читали?
– Нет.
– И зря. Вот его известная мысль: тот ученый – шарлатан, который не сможет объяснить семилетнему ребенку, чем он занимается. Перебор, конечно, но идею вы поняли. Подумайте над ней.
Кстати, сам Запрудин не всегда выражался просто и ясно. Хотя старался, студенты его любили. Я тоже старался, особенно после того разговора. И все-таки отец сказал «Мудрено». Нет, точно не комплимент.
А еще отец был энциклопедистом, любил знать все обо всем. Мог дать название, определение, объяснение любой букашке, цветку, артефакту, литературному или историческому персонажу. Он знал дату рождения Бенкендорфа, отчество сестер Лариных и имя доктора Ватсона. Думаю, легко смог бы водить экскурсии по известным музеям мира. Нередко отец переигрывал знатоков из передачи «Что? Где? Когда?» – давал верный ответ раньше них. Мало того, иногда он, опережая ведущего, угадывал вопрос. Кроссворды отец разгадывал «наоборот». Дойдет до половины, оторвет условие и говорит: «Проверь-ка меня. Семь по горизонтали. Там должно быть вот что...» Мне льстило, что он выпендривается передо мной.
Как-то раз отец за пять минут объяснил мне парадокс Эйнштейна. Он нарисовал поезд, человека в вагоне и другого, на платформе. Затем крупно – часы, написал какую-то формулу... и вдруг – я понял! Отчего в поезде время идет на доли секунды медленнее чем на перроне. Понять это казалось мне невозможным. Я испытал такой же душевный подъем как после знакомства с коктейлем «Северное cияние». Спирт с шампанским в равных пропорциях, если кто не знает. Парадокс я на следующий день забыл, но ощущение помню до сих пор. Значит – оно важнее.
Отец собрал библиотеку почти из двух тысяч книг, включая самиздат и тамиздат. Регулярно ездил на книжный рынок – менялся, продавал, покупал. Когда его отправили на инвалидность, он сказал: «Наконец-то я вдоволь начитаюсь». И стал читать ночами, а днем отсыпался. Я к тому времени уехал из дома, и родители спали в разных комнатах. Однажды ночью отец пошел в туалет, а может на кухню, попить водички. Упал в коридоре и умер от кровоизлияния в мозг. На поминках многие говорили: «Легкая смерть». Ну да, легкая, если не считать десяти лет болезни Паркинсона и житья на таблетках. Наверное, я прозвучу как подонок, если скажу, что уход отца не стал для меня трагедией. Конечно, я сильно расстроился, но... боюсь не так сильно, как должен был. И не только потому, что редко его видел. Тогда я не мог сформулировать этого, но теперь подозреваю, что мы – я, мать, сестра – значили в его жизни гораздо меньше, чем его работа, его альбомы и книги. Эту же мысль я нашел в одном из последних писем от матери. Кстати, старшего брата у меня тоже не было.
Зачем я все это рассказываю? Затем, что разменяв сороковник, давно похоронив идеалы и иллюзии, я встретил человека, который мог бы быть моим отцом. Или старшим братом.
Мы тогда жили в эмигрантском квартале Веллингтона, недалеко от центра. Две высотки и десяток зданий пониже, набитых голытьбой и тунеядцами разных цветов. Раньше мы думали, что жить близко к центру это престижно. В Зеландии все оказалось наоборот. Квартиру слева занимал тихий наркоман похожий на индейского вождя без перьев. Целыми днями он курил травку и читал Конфуция. Запах из его квартиры мне уже не перепутать ни с чем. Справа обосновался Эндрю, дезертир из Ливии. Узнав, что мы из России, неизменно звал в гости на портвешок. В армии Эндрю обучали русские инструктора, о которых он сохранил теплейшие воспоминания. Попадались и бывшие соотечественники, в основном нарушители визового режима и «прыгуны» с кораблей. Почти все они чего-то ждали: одни – депортации, другие – статуса беженца или продления визы. Несмотря на то, что им платили пособие, многие халтурили налево – клинерами, разнорабочими, посудомойками в индийских тошниловках. Таким образом им удавалось заработать на адвокатов, которые помогали отсрочить депортацию, а после отсудить у правительства какую-нито визу. Парадоксальная страна.
Иногда русскоязычное комьюнити собиралось у кого-нибудь в гостях: выпить, поплакаться на жизнь, поматерить новозеландцев. Приглашали на эти сборища и нас с женой. Сценарий не отличался разнообразием: винегрет/«оливье», голубцы/пельмени, дешевая водка... надежда, мой компас земной... и юный Октябрь впереди. Раз возвращались с такой пьянки в компании молодого шалопая по имени Руслан. Ему было с нами по дороге. Говорили о том, что выпивки явно не хватило, и неплохо бы добавить. Но – магазины закрыты, да и денег нет.
– А пошли к моему отцу, – предложил Руслан, – он здесь в двух шагах, недавно переехал. У него может быть запас.
– Ну как это мы заявимся к человеку в одиннадцать ночи? – возразила моя жена. – А вдруг он спит?.. Да и вам уже хватит.
– Это вряд ли. Он раньше двенадцати не ложится. Бухает в одиночку и смотрит всякую лабуду типа «Мимино». А то я своего отца не знаю? Сыграете ему бардов, он Визбора сильно уважает.
– Без проблем. – сказал я. – А как его зовут?
– Юрий Иванович.
Дверь в квартиру на седьмом этаже оказалась не запертой.
– Пап! Опять не закрываешь дверь? – крикнул Руслан.
Из комнаты вышел невысокий пожилой человек. Очень уютный человек, так вдруг подумалось. Внимательные глаза, добродушные усы. B лице что-то неопределенно азиатское. Юрий Иванович напоминал сэнсэя, отошедшего от дел. Есть такой типаж в голливудских боевиках. По ходу действия сэнсэй встречает молодого каратиста, симпатизирует ему, открывает тайны мастерства. Тот, соответственно, раздает гостинцев плохим ребятам.
– Привет, сынок! – обрадовался хозяин. – Хорошо, что зашел, да еще с друзьями. Молодец. А я как раз картошечки нажарил, не остыла еще.
– Пап, мы сытые, – сказал Руслан, – вот если нальешь чего-нибудь...
– Конечно налью. Проходите.
Мы прошли в комнату, освещенную допотопным телевизором. Беззвучно мелькало какое-то шоу. Даже в полумраке я разглядел, что вся мебель – из Армии Спасения. Вернее не разглядел, а унюхал. Особый запах у этих гарнитуров. На журнальном столике возниклa накрытая тарелкой сковорода. Следом – банка помидор, бутылка водки и разнокалиберные стаканы. О чем говорили в тот вечер почти не помню. И не из-за выпитого, а... просто оказалось, что с Юрием всегда так. С ним было настолько легко разговаривать, что процесс беседы вытеснял смысл. Юрий говорил ненавязчиво, без спешки, подыскивал точные слова. Не боялся пауз. И слушал всегда с интересом, глядя собеседнику в глаза. Он немного рассказал о себе. Pодом из Башкирии, оттуда уехал в Новосибирск, поступил в университет. Окончил биологический факультет, работал в Академгородке. Последняя должность дo эмиграции – завлаб. Сейчас... ассистентом на биофаке местного университета. Тоже в лаборатории, нo безвоздмездно, то есть даром. «Надо же куда-то ходить каждый день, – объяснил Юрий Иванович, – а там обстановка как родная. Стол дали, компьютер...»
Затем хозяин принес гитару, пели Визбора, Туриянского... Дискутировали о чем-то, боюсь, что о судьбах родины. Неожиданно моя жена и Юрий Иванович заговорили о философии. Я очень удивился. Жена – кандидат философских наук и не переносит споров с дилетантами. Со мной, например, она вообще не говoрит на подобные темы. А тут разошлась – слышу: Кант, Гегель, Ницше... Закат Европы. И Юрий ей более-менее складно возражает. Неужели, думаю, он все это читал? Кончилось тем, что жена назвала Юрия дилетантом, а Руслан под их спор задремал. Разошлись мы около четырех утра, обещая «не теряться». И конечно потерялись бы. Но...
Не мной первым замечена странная обособленность русских эмигрантов по сравнению, ну например, с представителями Ближнего или Дальнего Востока. Те постоянно вместе, скопом. Bсегда держатся за своих. А у наших – не поймешь, где свои, кто чужие. Настороженность какая-то, вечное ожидание подвоха. Или это боязнь показаться зависимым? Навязчивым? Черт его знает. Допустим, знакомишься с приятным, интересным человеком. Это редко, но бывает. И ты ему, вроде бы, тоже интересен. Обменялись телефонами, а дальше – тишина. Надо бы позвонить, но всякий раз думаешь: а вдруг не вовремя? Или еще хуже – человек давно забыл, кто ты такой есть. А ты влез со своим звонком. И выйдет неловко. Вон и сам он тоже не звонит... Да и разговаривать особо не о чем. Ну и ладно.
Не таков оказался Юрий Иванович. Через неделю заходит ко мне на работу. Я этой работы, признаться, стеснялся. Профессор Хелен Мэй наняла меня на полставки разбирать ее архив. Архив состоял из восьмидесяти, а может ста, больших картонных ящиков. Количество пыли внутри говорило о том, что они не открывались десятилетиями. Я с содроганием представлял себе, как из очередной коробки на меня выползает армия мелких насекомых. Тем не менее, я должен был тщательно перебрать содержимое (книги, папки, газетные вырезки, протоколы каких-то заседаний...), внести все это в компьютер и снова упаковать, наклеив соответствующий ярлык. Итак, два с половиной дня в неделю я вдыхал пыль, ворошил никому не нужный мусор и думал: «Боже, на что... Hа что я трачу свою жизнь?»
Вдруг заходит Юрий Иванович и смотрит на меня снизу вверх. Я стоял на стремянке – запихивал ящик на полку.
– Привет, Макс. – говорит. – Ты что там делаешь?
– Ба! Юрий Иванович... – удивился я. – Да сам не знаю. Наверно, зарабатываю деньги.
Cпустился, пожал ему руку. Я был очень рад, что он пришел.
– Как вы меня нашли?
– Да делов-то. Подумаешь, неуловимый Джо.
– Хотите кофе, только растворимый?
– Давай.
– Молоко, сахар?
– Как себе.
Пока я наливал кофе, созрел план.
– Юрий Иванович, – говорю, – а ведь мы с женой хотели пригласить вас в гости, в эту субботу. Но я вот подумал, зачем...
– Зачем откладывать до субботы то, что можно сделать сейчас. – перебил Юрий.
– Точно. Только в квартире бардак...
– Который мы легко не заметим.
– И закусить надо что-нибудь...
– Купим. Я вчера бенефит получил.
– Оставьте в покое ваш бенефит. Вы в прошлый раз угощали, теперь наша очередь.
– Ладно, разберемся.
Я быстро собрался, позвонил жене, и мы пошли в магазин.
И cнова вечер удался. И опять-таки сколько не напрягаю память, не могу восстановить, о чем мы говорили. Хотя нет, вроде бы именно тогда я рассказал Юрию, как впервые увидел будущую жену. Дело было на дискотеке, в аспирантском общежитии. Я переркуривал в коридоре со знакомой художницей Людой. Разговор шел об искусстве, об особом видении художника, что-то в этом роде.
– Вон посмотри, – сказала Люда, – видишь пятеро девиц танцуют?
– Ну.
– У кого из них по-твоему самые красивые ноги?
Как всегда, я выбрал наиболее легкий путь.
– У высокой блондинки.
– Не-а. У блондинки ноги обычные. Не плохие, но обычные. А вот у малышки в джинсовой юбке ножки т о ч ё н ы е. Видишь разницу?
Я посмотрел на ножки под джинсовой мини и увидел разницу. И сильно удивился, что не заметил ее раньше. Глянул на все остальное и понял – ни флирт, ни роман с этой девушкой меня не устроят. На ней следует только жениться. И это – если очень повезет. «Ну, а потом – дело техники. – закончил я. – Повезло вобщем. Лет десять меня терпит».
– Двенадцать. – поправила женa. – А вы женаты, Юрий Иванович?
– Был. – Юрий поморщился. – Развелись еще до отъезда. Hашла тут какого-то профессора, он ее вызвал. Потом вытащила детей. Ну и я подтянулся, вроде как для воссоединения с детьми. Мне там совсем паршиво стало одному... Ладно, проехали, хватит о грустном. Давайте-ка лучше нальем и грянем про средство от тревог.
Не помню, как Юрий ушел в тот вечер. Кажется, я напился.
– Как свинья. – подтвердила утром жена. – Кстати, скажу тебе про Юрия одну вещь. Его алкоголь совершенно не берет. Совсем. Я еще в прошлый раз заметила. И вчера вы наливали одинаково. Hо ты выключился, а он – какой пришeл, такой и ушел. Так что тебе с ним лучше половинить, и то...
Звонок. Открываем. На пороге – Юрий Иванович с упаковкой пива.
– Знаете, – говорит, – ребята, главное правило удачной опохмелки? Опохмеляться надо с теми людьми, с которыми пил вчера. Лучше них тебя никто не поймет. Так что придется вам терпеть мою морду еще немного.
Я стал забегать к Юрию по вечерам, раз-другой в неделю. Жена не любила сопровождать меня. «У него в квартире пахнет старьевкой, – говорила oна, – в комнатах бардак, на кухне тараканы... И одет он как босяк. Интеллигентный человек, завлаб, а одевается хуже Гекльберри Финна. Что за менталитет, прости Господи? Правильно, что от него жена ушла». Несколько раз она сказала: «Уж приходили бы лучше к нам. Ведь у Юрия даже телефона нет...» «Ну зачем вам этот напряг и суета? – возражал Юрий Иванович, – мы же по-простому с тобой... Посидим чуток, выпьем, поговорим. И пойдешь спокойно домой». «Чуток» иногда затягивался до полуночи. В таких случаях, не имея возможности позвонить жене, я шел домой, объявлял, что буду поздно и снова возвращался к Юрию.
Почему меня тянуло к этому человеку? Мне не хотелось анализировать это тогда, тем более, не хочется сейчас. Однако, пошлое стремление разложить все по полочкам, объяснить, наклеить ярлыки (не наследственное ли оно?) заставляет в который раз думать об этом. Не раз я отгонял от себя мысль, что хотел бы иметь такого отца. Мысль эта казалась мне предательской. Формула «старший брат» почему-то не приходила в голову, а ведь Юрий был старше всего на десять лет... Он с избытком обладал тем, чего я хронически лишен. Mудростью и спокойствием. Способностью воспринять происходящее и себя в нем как единственно верный, а потому удобный порядок вещей. Готовностью улыбаться миру с легкой иронией – чего бы не случилось – и видеть зеркальную улыбку в ответ. Разговор с ним действовал на меня как долгоиграющая таблетка валиума. Отодвигал за мутный горизонт, за небоскребы и океан изнурительные тревоги, обиды, завись, злость. Метафизическая безмятежность ненадолго занимала вакантную площадь. Потом возникал рецедив, и я шел за новой таблеткой.
И еще. Мне казалось, что Юрий Иванович очень одинок. И мне это не нравилось. Не то чтобы он страдал или жаловался, нет. Он вообще ни на что не жаловался, и расстроенным я его не припомню. Зато я видел, как он радуется всякому моему приходу – так, как радовался сыну в первый вечер. Дети навещали его редко. Дочь Машу я встретил у Юрия один раз. Руслан, похоже, на заходил совсем. Я догадывался, что дети больше привязаны к успешной матери, а отца считают чем-то вроде неудачника. Именно одиночеством, а не трудовым энтузиазмом, объяснял я привычку Юрия задерживаться на работе до темна, пока не выгоняли уборщицы. Однажды я зашел к нему в лабораторию около семи вечера. Юрий поднялся из-за стола, на котором светились два монитора. По одному ползли какие-то графики, в другом был открыт сайт «Свежие анекдоты»...
После работы Юрий Иванович шел домой. Выпивал, закусывал чем придется. Засыпал под советскую классику, благо плейэр и телевизор выключались автоматически. У него было полтора десятка фильмов, которые мы оба знали наизусть и могли смотреть с любого места. Особенно Юрию нравились комедии Данелии. Иногда он просил меня сыграть и спеть чего-нибудь, чаще всего про «средство от тревог», про «белый прибой» или про «собачку». Бывало, мы подолгу молчали. Молчать с Юрием было так же комфортно, как и говорить. Много бы я дал, чтобы восстановить в деталях хоть один такой вечер. Но нет, память сохранила только обрывки. Помню, Юрий рассказывал что-то о бывшей работе, o коллегах по Академгородку. «Это забавно, – сказал он тогда, – вся лаборатория в полном составе, все двадцать человек разъехались кто куда. Половина в Америке, другая в Израиле. Во Франкфурте один приятель. А меня вообще занесло на край света. Везде биологи нужны».
Я, к своему стыду, часто жаловался на работу нынешнюю. Не ту, которая в университете, а вторую – в НИИ. Должность младшего научного сотрудника плохо совпадала с моими амбициями. А также – с образовaнием и возрастом. Это была временная уступка обстоятельствам. Вскоре я обнаружил себя на побегушках у людей, недостойных завязать мои ботинки. Дважды подавал на повышение, но оба раза продвигали сопливую молодежь, едва с университетской скамьи. Уверен, что не без протекции. Контора была насквозь блатная, странно, что я вообще туда попал. Короче, я возмущался и комплексовал. Вдобавок, жаловался человеку, который находился в похожей, если не худшей, ситуации – ведь он работал без зарплаты.
– Перестань ты. – сказал однажды Юрий. – Hу подумай, из-за чего ты расстраиваешься. Умер кто-то? Заболел? Ах, посмотрели на него не так! Hе дали повышения... Какая ерунда. Ты хотел уехать и уехал. Ты знал, что здесь будет трудно? Ведь знал?
– Знал.
– Знал. У тебя непыльная работа, даже две (тут я вспомнил коробки Хелен Мэй). Тебе не противно то, что ты делаешь. Деньги платят, вид из окна. Жена-красотка... терпит такого охламона двенадцать лет. Наконец, у тебя есть роскошный собутыльник, а это уже излишество.
– Юрий Иванович, – сказал я, – зачем вы меня обижаете? И себя тоже.
– А что? Ты хочешь сказать – друг? – Юрий посмотрел на меня так, словно разглядывал букашку в микроскоп. – Макс, мы с тобой знакомы два месяца...
– При чем тут срок? Человека можно узнать за два часа.
– Ладно, извини. Проехали.
Как-то, вдохновившись от портвейна, я прочел Юрию свои рифмованные опусы. Ему понравилось одно четверостишие, вот это: Пройдет война, воззренья переменятся – ничей не будет взгляд ортодоксален. И только Ленин станет верным ленинцем, a верным сталинистом – только Сталин. Юрий достал с полки общую тетрадь.
– Вот, смотри. Здесь мне друзья пишут разные приколы. Запиши мне этот стих, ладно?
Ага, уже друзья... – подумал я.
– Можно почитать?
– Конечно.
Половина записей былa сделанa явно нетвердой рукой.
Юрий Иванович много пил. При этом, как верно заметила моя жена, внешне почти не менялся. Если с ним и бывали перемены, то я не успевал их отфиксировать, так как сам менялся гораздо раньше. Серьезно поддатым я видел его только раз – тридцатого декабря. Мы с женой приобрели несколько упаковок конфет «Рафаэлла» для подарков соседям и знакомым. Одну я понес Юрию Ивановичу. Дверь как обычно была не заперта. Из глубины квартиры доносились нетрезвые голоса. Вид комнаты и ее обитателей говорил о как минимум трехдневном загуле. За столом напротив Юрия сидел в дымину пьяный небритый мужик в заляпанном комбинезоне. Я подумал о ведре засохшей краски в прихожей, из которого торчали валик и длинная кисть.
– Знакомься, это Адам. – сказал Юрий. – По профессии малер.
– В смысле маляр?
– Нет, малер. Ты знаешь, что такое по-немецки малер?
– Художник, бля! – неожиданно и громко сказал Адам. И вдарил кулаком по столу. Он попытался добавить еще что-то про забор, который надо срочно докрасить. Но слова давались ему с трудом.
– Никак не угомонится, Том Сойер хренов. – сказал Юрий. – Эй, Адаша! Иди, отдохни. Кровать найдешь? Только пописать сначала не забудь.
– Пральн.. – кивнул Адам.
Он встал и сразу упал под стол. Мы отволокли его в спальню.
– Где вы его нашли? – спросил я.
– Дорогу узнавал. А я как раз из магазина шел, пригласил его на рюмаху... Уже дня четыре кeрогазим, или три. Какое сегодня число?
– Тридцатое.
– Хм... А я думал, двадцать девятое. Надо же – целый день потеряли! Мне завтра к детям ехать, а я связался с этим чучелом... Совершенно градус не держит. Ладно, пойдем я тебя джином угощу.
Из массива посуды на столе Юрий извлек квадратную бутыль. Конечно, она была пустa.
– Нда, неудача. Придется идти в магазин. Вернее ты зайдешь, а я тебя на улице подожду. Мне в таком виде нельзя. Сейчaс найдем... у меня двадцатник где-то был...
Он обыскал карманы, сначала свои, потом Адамa.
– Макс, у тебя деньги есть?
– Есть.
– Ну, считай, я у тебя занял. Напомнишь мне потом. Все, пошли.
Я купил джина, тоника и два пива ему на утро. Дома Юрий подозрительно рассмотрел тоник.
– Это еще зачем?
– Джин разбавлять.
– Где ты набрался этих буржуйских замашек? Тридцать семь градусов – это ж нонсенс. Все уже разбавлено до нас.
– Так он противный без тоника...
– Оставь. Давай его сюда. Юрий налил и залпом выпил полстакана. Закусил подарочной конфетой. – Спасибо. Вкусные... Знаешь, неохота тебе говорить, но все равно придется. Я ведь уезжаю скоро.
– Куда?
– В Америку. В Калифорнийский университет.
– Не понял.
– На работу зовут. Бывший начальник получил грант на полтора лимона. Открывает новую лабораторию. Там как раз моя тема...
– Какая тема?
– Да комары, я ж тебе рассказывал! Они, гады, мутируют быстро, и надо их вовремя... короче понять, как с ними бороться. В Калифорнии та же проблема. И главное, представь, треть нашего института там. По-русски говорят на работе!
– Представляю. – сказал я.
Мне стало грустно. Я посидел еще немного и ушел. Шел и думал: может у него фантазия такая спьяну...
Через месяц Юрий Иванович уезжал. Мы помогли ему вынести из квартиры мебель. Что-то купил старьевщик. Остальное увез фургон Армии Спасения. На джипе подъехала бывшая жена Юрия – забрать свой компьютер. Представительная, ухоженная брюнетка академического типа. Вежливо-расслабленная ладонь... «Юра много рассказывал о вас. Спасибо, что навещали его иногда». «И вам спасибо». – чуть не ответил я. Потом мы выпили вина из коробки в органично пустой комнате. Обнялись, похлопали друг друга по спинам. «Все будет хорошо, ребята. – сказал Юрий. – Все будет нормально. По-крайней мере, за вас я спокоен». Иногда я думаю об этих словах. Был ли в них какой-то особый смысл? Или не было никакого такого смысла? Что значит «за вас я спокоен?» А за кого не спокоен – за себя?..
Восьмого марта в нашей квартире зазвонил телефон.
– Привет. – сказала трубка знакомым голосом. – Жена дома?
– Юрий Иванович, это вы что-ли? – осторожно спросил я.
– Хехе, нет – это кто-то надел мои штаны.
– Ну как вы, где? Рассказывайте.
– Погоди, давай супругу сначала. А то я забуду, зачем звонил.
Жена с удовольствие выслушала поздравления.
– Спасибо, Юрий Иванович! Такая приятная неожиданность... Да кто теперь о нем помнит?.. Ну, он-то конечно... Прям щас – кухонный комбайн! А в прошлом году пылесос... Ладно, даю.
Юрий рассказал, что начал работать, снял квартиру, приобрел годовалый «Форд». Что в лаборатории действительно говорят по-русски, редкие американцы вынуждены учить язык. Что ни Голливуда, ни Диснейленда пока не видел, но ждет в гости детей, «вот с ними и сходим».
С тех пор мы созванивались более-менее регулярно. Через полгода Юрий сообщил, что женился (!). Естественно, на бывшей аспирантке. Мы тем временем переехали в Сидней. Устроились на работы, о которых можно говорить, а не мычать. Думали о путешествии в Европу c промежуточной посадкой в Лос-Анджелесе... Однажды от Юрия пришло электронное письмо: «Меня пропечатали в газете». В приложении – статья, озаглавленная «Понять опасного вредителя». И два фото. С верхнего самодовольно улыбался некий профессор Райхель, явно начальник. Я догадался, что это он выдернул Юрия в Америку, и почувствовал легкую неприязнь. Рядом, на мониторе – увеличенное изображение комара. На снимке ниже – Юрий Иванович в профиль, в руке что-то похожее на фен. И далее: «Исследователь Юрий Лашков применяет вакуумный экстрактор для поимки трансгенных москитов».
* * *
Суббота, полдень. Мы с женой на балконе под солнечным зонтом едим арбуз и пьем шампанское. Сегодня день рождения Юрия Ивановича. Звоню ему. На том конце различим смех и звон посуды. В Калифорнии поздний вечер.
– Спасибо, ребятки. – голос у Юрия растроганный и чуть нетрезвый. – И что вы там пьете за меня?
– Шампанское.
– Что? За меня шампанское?! Быстро марш за водкой!
– У нас час дня и жара...
– Пижон. Ладно, вечером сходишь. Ну, когда вас ждать?
– Скоро, теперь уже скоро... Я позвоню... Юрий, мы обязательно к тебе приедем. Сходим в Диснейленд, съездим в Лас-Вегас на рулетку...
– Обязательно. И никаких гостиниц – жить только у нас.
Кажется, это был единственный раз, когда я назвал его на «ты».
* * *
В то утро я пришел на работу в костюме и галстуке. Должен был выступать на презентации. Открыл почту, увидел письмо от Руслана «без темы». Кликнул – пустой экран. Нет, не пустой... Одна строчка сверху.
vchera umer otec, ostanovilos serce
На несколько секунд я убедил себя в том, что это идиотский розыгрыш. Особенно дикими казались латинские буковки и ошибка в слове «сердце». Я сидел как деревянный и все смотрел и смотрел в этот белый экран, как будто ждал, что там появится что-то еще. Пока не осознал, что Юрия Ивановича больше нет... Позвонил жене и пошел на презентацию. Лучше бы я ее отменил.
Через год Руслан был в Сиднее. Рассказал, как все случилось. Юрий с дочерью (у него гостила дочь) поехали на слёт бардовской песни. Оказывается, в Калифорнии есть нечто похожее на наш Грушинский фестиваль. Концерт, затем костры у палаток и так далее. Юрий посидел в нескольких компаниях, думаю, что хорошенько выпил. На какое-то время дочь его потеряла. Слышала сквозь сон, как он забрался в машину и затих. Утром дочь проснулась, а он – нет. Не хотел бы я быть на ее месте...
Однажды ночью он мне приснился. Мы гуляли в каком-то парке. Кажется в больничном, потому что Юрий был в пижаме, но вид бодрый и веселый.
– Юрий Иванович, – спрашиваю, – как же так? Вы вроде умерли?
– Да нет, – смеется, – это не я. Это другой человек умер. Нас с ним перепутали в больнице...
И понес такую мексиканщину, что от досады я проснулся. Смотрел в темноту и чуть не плакал от жалости к себе. Я снова чувствовал себя брошенным, испуганным ребенком, у которого не было ни отца, ни старшего брата, ни даже подобия сенсея из дешевого кино. Или он был?.. Или я его придумал? Нет, меня подразнили – показали как это хорошо, когда у тебя есть человек, который старше и мудрее. И ты ему доверяешь. Пусть он на другом краю земли, но ведь можно позвонить и услышать голос, который скажет правильные слова, успокоит, oбъяснит хоть что-нибудь... Да и звонить-то не обязательно, главное – чтобы он был. Такой человек нужен каждому, только не все об этом знают. А может лучше и не знать. Может лучше и не знать.
