Глава 17. Последний аккорд.
В ту ночь он так и не смог уснуть. В голове, словно пчелиный рой, теснились мысли, навеянные событиями последних месяцев. Все началось в конце мая после загадочного убийства Хворостиной. До сих пор остается неясным, кто свернул шею Дарье Романовне. Расследование преступления зашло в тупик, зато вывело сыщиков на банду фальшивомонетчиков, во главе которой стояли Хворостина и Ломов. Ясно, что Тарас Чуйко разобьется в лепешку, а выведет преступников на чистую воду. Но как скоро удастся ему это сделать? Илларион Котов продолжает гулять по городу, все усилия обнаружить его в районе Колпачного переулка остаются пока безуспешными. Очевидно, где-то залег и носа не высовывает из своей норы. Если он прячется в этом районе, возможно, его обнаружат. Витек уверяет, что подружился с главарем ватаги местных мальчишек, и теперь Иллариона ищет не менее дюжины пронырливых пацанов.
Ему вспомнился тяжелый и мрачный взгляд убийцы, под которым он корчился связанным на полу сарая. Хуже всего, если Купцу удастся уехать из города. Тогда отыскать его будет почти невозможно.
— Господи, помоги мне найти этого выродка, — прошептал он, скрипнув зубами, вспоминая вчерашний визит в больницу.
Терентий впервые пришел в сознание и лежал на спине, уставившись неподвижным взглядом в потолок больничной палаты. Глядя на его осунувшееся лицо, он почувствовал, как от жалости к другу перехватило дыхание. Вечером Павел достал большой лист ватмана и стал рисовать портрет Терентия, каким он знал его много лет: полным сил непоседой и балагуром, бродягой, стремящимся ко всему неизведанному.
Только под утро Павел забылся в беспокойной дреме, терзаемый сомнениями и надеждами. А очнулся от негромкого голоса, бубнящего что-то в прихожей. Прислушавшись, понял, что голос принадлежит Виктору. Павел накинул на плечи халат и поплелся к двери узнать, что заставило его подопечного подняться в такую рань. Витек, примостившись на сундучке, декламировал стихотворные строки, поглядывая в раскрытую книгу.
— В актеры решил податься, — печально вздохнул Балуев и взглянул на обложку книги: — Тютчев! Надо же? Стихи о любимой. С тобой все ясно, молодой человек. Сейчас будем пить чай, и, если захочешь, расскажешь мне о своей зазнобе.
Вскоре выяснилось, что зазнобу Виктора зовут Аннушкой и что познакомился он с ней, когда прогуливался в районе Колпачного переулка.
— Вы даже представить себе не можете, какая это прекрасная девушка, — восторженно говорил он, торопясь выказать свои чувства. — Она особенная. Ну, совсем не похожа на барышень, с которыми я раньше знакомился. Умная, скромная, голосок тихонький и лишнего слова про себя не скажет. Но я-то знаю, как тяжело ей, и что служит она горничной у старика адвоката, и что она любит стихи русских поэтов…
«Один из портретов молодой горожанки, вынужденной самой обеспечивать свою жизнь, — подумалось Павлу, — А влюбленность Витька столь бесхитростна, что ему можно лишь позавидовать. Надо познакомиться с Аннушкой. Будет жаль, если она окажется не такой, как кажется Виктору».
Прошло не менее четверти часа, пока Витек, не забывая о чае и сахаре, продолжал рассказывать о своей подружке. Павел слушал его, подбадривая кивками, а мыслями был в далеком Саратове.
Когда же вернутся Ася и Александра!
Они вернулись в Москву утренним поездом в день, когда должны были оперировать Глухова. Оставив багаж на вокзале, подруги поехали в Екатерининскую больницу, но в палату к Терентию их не пустили, сказав, что уже через час он будет на операционном столе. Александра куда-то ушла, Ася осталась сидеть в коридоре, склонив голову, и ее длинные иссиня черные волосы рассыпались, словно занавес, закрывая лицо. Вскоре вернулась Шура и сообщила, что ей удалось пройти в ординаторскую и поговорить с хирургом.
— Это бородатое чудище, — рассказывала она о хирурге, — оказался милым и внимательным человеком. Он сказал, что сделает все возможное и что сам он верит в успех операции. И еще: он любезно согласился передать Терентию, что ты здесь и будешь во время операции рядом. Надо, Асенька, ждать и надеяться, уповая на милость Божью. Скоро подъедет Павел вместе с мамой Терентия.
Ожидание, связанное с неизвестностью, напоминало Павлу изощренную пытку. Пытаясь успокоить девушек и Евдокию Марковну, он предложил им прогуляться в расположенном рядом с больницей сквере. Матушка Терентия отказалась, сказав, что останется ждать известий в больнице. Ася, присев рядом с ней, кивнула Павлу и Шуре:
— Идите, а мы с Евдокией Марковной здесь подождем.
На аллеях сквера было пустынно. Они бродили из конца в конец земляных дорожек, останавливаясь, чтобы полюбоваться лужайками или цветочными клумбами. Искоса поглядывая на лицо девушки, Павел подумал, как славно, что Шура находится рядом. Ему захотелось сказать ей об этом и о том, что он скучал без нее, но удержался. Сейчас это совсем не ко времени.
Чтобы прервать затянувшееся молчание, он спросил, как удалось ей вытащить из Саратова Асю?
— Легко, — сказала она, рассматривая куст белой гортензии. — Ася, как только услышала, что Терентий в больнице, сразу засобиралась в дорогу. Правда, пришлось задержаться, так как администратор труппы встал на дыбы, не желая отпускать ее в разгар гастролей. Сказал, что сдерет с нее неустойку за нарушение условий контракта. Аська не стала с ним спорить, продала перстень, доставшийся ей от бабушки, выложила деньги администратору, и мы уехали первым же поездом, на который достали билеты…
Спустя полчаса они вернулись в больничный корпус, а еще через час невысокого роста бородатый хирург сообщил, что операция прошла без осложнений и появилась надежда, что Глухов справится с кризисным состоянием.
— Организм у молодого человека отменный, — говорил он, хмуря густые брови, — но ему нужен абсолютный покой. Многое зависит от того, как поведет себя сердце, и от состояния духа больного в послеоперационный период.
* * *
Нестор Александрович Феоктистов — критик с многолетним стажем работы в литературном мире, водрузив на нос пенсне, погрузился в чтение текста. Павел сам напечатал эти тридцать страничек, стуча двумя пальцами по круглым клавишам «Ундервуда». Он смущенно поерзал на стуле, ожидая суждения маститого критика. Неудобно, конечно, надоедать старику. Но, при всей своей занятости, он согласился прочесть начало его повести.
Мнение, высказанное Феоктистовым, было кратким и превзошло все его ожидания.
— Дерзайте дальше, молодой человек, — заявил он приятным баском. — У вас должно получиться.
Расстегнув долгополый пиджак с черной шелковой окантовкой, Феоктистов взял в руки остро отточенный карандашик и стал отмечать в тексте места, которые требовали редакционной правки.
После поучительной беседы с критиком Павел выскочил на улицу, окрыленный его похвалой, и горя желанием продолжить работу. Смеркалось, шел занудливый дождь, барабаня по зонтикам торопливых прохожих. Летние туфли и куртка Павла промокли, но подобные мелочи его вовсе не волновали. Весь недолгий путь до Петровки он перебирал в уме замечания Феоктистова, относящиеся к стилистике текста. Попытался дословно припомнить высказанное им суждение о сути писательского труда.
«Я знаю, что вы хорошо рисуете, — сказал критик с лукавым блеском в глазах. — Поэтому вам известно, что художник обязан в совершенстве владеть техникой живописного и рисовального мастерства. То же самое в художественной литературе. Чтобы создавать картины и образы при помощи слов, нужно научиться искусству владения словом. Настоящий писатель постоянно учится мастерству, хотя главное, конечно, в таланте видеть и чувствовать то, о чем пишешь, ощущать предмет изложения каждой клеточкой и каждым нервом своей души. Если нет этого дара, даже самая филигранная техника не поможет стать истинным мастером».
Дождь понемногу стихал, но порывы ветра продолжали бросать в лицо колючую дождевую пыль. На Петровке зажглись фонари, витрины больших магазинов засияли электрическим светом, отбрасывая разноцветные пятна на темные от влаги каменные тротуары. Впереди, у подворотни дома, к которому он направлялся, замаячила знакомая фигура рослого паренька. Виктор явно кого-то ждал, беспокойно крутя головой и всматриваясь то в одну, то в другую сторону улицы. Увидев Павла, он сорвался с места и подбежал к нему.
— Ну, где же вы пропадали! — выпалил он на одном дыхании. — Извелся, ожидая, когда вернетесь домой?
— Успокойся. И рассказывай внятно, что случилось.
— Хорошие вести. Илларион объявился, — затараторил Витек. — Уже часа два тому, как его заметил Андрейка, о котором я вам рассказывал. Илларион был без головного убора, но Андрейка признал его по рисунку и уверен, что это тот самый мужик. Купец зашел в дом, на стенах которого лепные картинки. Я оставил мальчишку дежурить около этого дома. Что будем делать, Павел Петрович?
— Поехали. Что к чему, разберемся на месте. Лови извозчика, а я поднимусь домой сменить одежду и обувь.
До Колпачного переулка они домчались минут за десять. По дороге Павел пытался сообразить, каким способом можно убедиться в том, что замеченный мальчишкой мужчина действительно Илларион, а не просто похожий на него человек. Ничего путного не придумав, стал расспрашивать Виктора о «доме с лепными картинками».
— Я же говорил: двухэтажный каменный дом, стоит во дворе, стены желтые, а над окнами картинки грязно-белого цвета, — стал объяснять Витек. — В доме два входа: парадная и с тыльной стороны дома дверь черного хода. Из двора, через узкий проход, можно выйти к зданию нерусской церкви и к Старосадскому переулку. Рядом с этим проходом Андрейка и натолкнулся на Иллариона.
Извозчик, следуя указанию Виктора, остановил пролетку рядом с каменными палатами, принадлежавших когда-то гетману Мазепы. Витек повел Павла проходными дворами к двухэтажному дому, за дверями которого скрылся Илларион. Рядом с домом никого не было видно. Они обогнули здание и стали оглядываться в пустынном дворе. Только свет из окон едва брезжил в сгустившейся темноте. Мальчишка, который должен был дежурить у дома, отсутствовал. Потоптавшись перед дверью черного хода, Виктор в растерянности взмахнул руками:
— Куда же подевался этот чертенок! Вы обождите, я обегу двор и окрестности. Вон за тем флигелем, в углу двора, находится проход, о котором я говорил. Только вы отсюда не уходите.
В ожидании Павел присел на лавку у дровяного сарая, вглядываясь о освещенные окна дома. Мальчишка мог отойти за какой-нибудь надобностью. Но, скорее всего, они опоздали. Купец, пока они добирались, ушел из дома, и неизвестно, вернется ли он сюда.
Его мысли были прерваны звуками чьих-то шагов со стороны прохода к лютеранской церкви. Вскоре из темноты появились фигуры Виктора и чернявого паренька в темной рубахе навыпуск.
— Это Андрейка, — сказал Виктор, указывая на мальчишку, который с интересом рассматривал Павла. — Все в порядке. Минут двадцать назад Илларион вышел из этого дома с чемоданом в руках, но сейчас он недалеко отсюда: в сторожке, что в саду иноземной церкви, у башни с часами. Андрейка покажет нам это место.
Стараясь унять волнение, Павел едва поспевал за мальчишкой. Шустрый паренек этот Андрейка. В неожиданной ситуации не растерялся, проследил, куда направился Илларион, а затем вернулся к дому, из которого вышел бандит.
Миновав проход между старой кирпичной оградой и стеной здания без оконных проемов, они оказались перед дощатым забором. Подведя спутников к отрытым воротам, мальчишка указал в темноту рукой:
— Это территория училища, что при церкви. Ежели идти напрямик, окажешься у выхода к Старосадскому переулку. Этой дорогой пользуются только местные, чтобы сократить себе путь.
Вскоре они вышли к зданию из темно-красного кирпича.
— Здесь девчонки учатся, — пояснил Андрейка и презрительно сплюнул на землю. — А нам нужен вон тот бревенчатый домик садовника. Видите, оба окошка светятся — значит, человек, который интересует вас, все еще там.
Обойдя сторожку со всех сторон, Павел приник глазом к одному из окон. За неплотно задернутой занавеской был виден кусок комнаты с железной печуркой, рядом с которой сидел незнакомый ему человек, что-то говорил и подбрасывал в топку дрова. Павел разочарованно хмыкнул, незнакомец встал и скрылся из поля зрения. И в этот момент Павел увидел его собеседника — приземистого мужчину с мощным торсом, лицо которого он не мог бы забыть и спустя много лет.
Оставив Виктора и Андрейку у деревянного домика, Павел вышел на проезжую часть Старосадского переулка. Первой мыслью было отправиться в местный полицейский участок, но, взглянув на часы, понял несостоятельность этой идеи. Поздним вечером дежурный городовой просто зафиксирует его заявление, заверив, что будут приняты меры. Можно попробовать обратиться в сыскную полицию. Но и там вряд ли быстро отреагируют на его сообщение. В лучшем случае, поручат местному надзирателю проверить поступившую информацию. Как назло, Тарас Чуйко сейчас в Петербурге, а Савелов — в больнице. Надо самому искать выход из положения. Купец явно собирается смыться из города, подтверждение тому чемодан, который он притащил в сторожку садовника. Времени в обрез, можно только надеяться, что бандит не решиться выйти на улицу прежде, чем станет светать.
Решение пришло как-то само собой. Остановив извозчика, он велел ему гнать лошадей к Никитским воротам. К счастью, к моменту приезда Павла промышленник и финансист Амосов еще не спал. Позднего гостя почти сразу пригласили пройти в его кабинет.
Выслушав Павла, Николай Иванович с сомнением покачал головой:
— В этот час звонить в полицию бесполезно. — Он призадумался и еще раз взглянул на часы. — Может, удастся соединиться по телефону с градоначальником. На прошлой неделе я беседовал с ним, и он сам предложил мне обращаться к нему в случае надобности.
Павел обрадовано закивал: разговор с начальником московской полиции может помочь разрешить ситуацию. Пока Амосов крутил ручку телефонного аппарата, Павел подсказывал:
— Не забудьте упомянуть Чуйко и Савелова, которые занимались розыском опаснейшего бандита по кличке Купец.
Телефонный разговор с градоначальником продолжался недолго. Затаив дыхание, Павел вслушивался в спокойную и четкую речь Николая Ивановича, тревожась, что он может забыть что-то важное. Но его опасения оказались напрасными, Амосов слыл в Москве человеком, способным убедить в своей правоте даже телеграфный столб. Закончив разговор с главой городской полиции, он подмигнул репортеру и сообщил:
— Дело в шляпе. Начальство осознало важность момента и отдаст нужные распоряжения. Через несколько минут мне перезвонят из сыскного отделения.
В полночь на углу Старосадского переулка затормозило авто, принадлежащее банкиру Амосову. Поблагодарив водителя, Павел выскочил на тротуар, еще раньше заметив группу людей рядом с порталом церкви Космы и Дамиана.
— Балуев Павел Петрович, — представился он господину в сдвинутом на затылок засаленном котелке, угадав в нем главного.
— Багров Василий Романович, пристав из второго участка Мясницкой части, — буркнул в ответ полицейский, должно быть, вытащенный из постели по требованию начальства. — А вот и ребята из сыска, — обрадовано проговорил он при виде двух пролеток, показавшихся на пустынной улице. — Повернувшись к Павлу, пояснил: — Это группа захвата особо опасных преступников.
Пошептавшись о чем-то с прибывшими сыщиками, пристав подозвал стоявшего в стороне грузного человека в форме городового.
— Расскажи, Ерофеев, что за человек проживает в деревянной сторожке около лютеранской школы?
— Так садовник Захар там живет, — отрапортовал околоточный. — Человек он одинокий, непьющий. Директриса училища им довольна
— Ладно, — махнул рукой пристав. — Веди нас к этой сторожке.
Растянувшись в цепочку, группа молчаливых людей, один за другим, просочилась на территорию сада, погруженного в безмятежную дрему. Виктор с Андрейкой оказались на месте и доложили, что из дома садовника никто не выходил, а свет в окошках погас с полчаса назад. Потрепав Витька по плечу, пристав велел ему забрать пацана и убираться подальше от сада. Вспомнив что-то, повернулся к Павлу:
— Вы, молодой человек, понадобитесь нам потом, а пока с Ерофеевым ждите на улице. И смотрите, чтобы ни одна душа не прошла в сад со стороны переулка.
Проходя между деревьев, застывших в притихшем саду, Павел подумал, что вот и настал час расплаты с бандитом, но матерый зверь просто так не отдаст себя в руки полиции. Выйдя на проезжую часть переулка, он поделился с Ерофеевым возникшими опасениями.
— Не волнуйтесь, скоро все кончится, — по-отечески стал успокаивать городовой. — У меня дома два мадьца, таких же бедовых, как ваш Андрейка. — Помолчав, Ерофеев добавил: — Вы за парнишкой приглядывайте, чтобы не связался с местной шпаной.
Из дальнейших слов степенного городового выяснилось, что он вдовец и нянчится с двумя сыновьями, которые осенью начнут учиться в реальном училище. Завершить разговор им не пришлось. В саду раздались гулкие выстрелы. Ерофеев стал расстегивать кобуру револьвера.
— Лучше отойти вон к тому дереву, — сказал он, увлекая Павла к растущему на обочине вязу. — Если бандиту удастся прорваться, он бросится в сторону Маросейки.
Павел подумал, что Купец, вероятнее, выберет путь к Колпачному переулку. Но промолчал. В это время послышался взрыв, эхо которого прокатилось по всей окрестности.
— Бомбу бросил, — чертыхнулся городовой и присел на корточки, прижимаясь спиной к стволу дерева.
В Старосадском переулке запахло гарью, совсем рядом хлопнуло сразу несколько выстрелов.
— Вот он! — крикнул Павел, заметив выскочившую из-за ограды приземистую фигуру в разорванной белой рубахе.
— Стой! — рявкнул Семен Ерофеев и пальнул из револьвера. Мимо!
Продолжая бежать в их сторону, Илларион выстрелил всего один раз, и Семен, охнув, повалился на землю. Подхватив выпавший из его руки револьвер, Павел прицелился и нажал курок. Бандит рухнул шагах в десяти от них. Его тело застыло светлым пятном на грязно-серых булыжниках мостовой.
Приподняв голову Ерофеева, Павел сердцем почувствовал, что рана у городового тяжелая.
— Потерпите, потерпите, сейчас отправим вас в госпиталь, — повторял он, судорожно расстегивая ворот его мундира.
— Ребяток жалко, сиротами станут, — еле слышно прошептал Ерофеев.
Эти слова, последние в жизни Семена Семеновича Ерофеева, не раз потом вспоминались Балуеву. И спустя много лет в его кабинете, рядом с книгами, которые он написал, стояла старенькая фотокарточка усатого городового, а по бокам ее — фотографии сыновей Ерофеева, выросших в гостеприимном доме писателя.
Тарас Чуйко вернулся из Петербурга солнечным утром в последнее воскресенье августа. Заехав на службу, он через час отправился навестить Савелова. Василий Платонович шел на поправку. Врачи предписали ему отдых на одном из курортов, о чем он поведал Тарасу с нескрываемым раздражением.
Затем неугомонный Чуйко направил свои стопы в другую больницу. Узнал, что состояние Терентия Глухова не вызывает у врачей прежней тревоги. Покинув больничное здание, он прошелся вдоль сквера, размышляя о событиях, происшедших в Москве за время его отсутствия. История с поимкой Купца, худо-бедно, но закончилась, а могло быть гораздо хуже. А все потому, что затянули с арестом Ломова и его приспешников.
Мрачные мысли недолго одолевали Тараса Андреевича. Ласковые лучики солнца и веселое щебетание птиц в кустах сквера напомнили ему о счастливых минутах, проведенных в Летнем саду Петербурга...
В Петербурге все сложилось на редкость удачно. Вспомнив о своем пребывании там, Чуйко расплылся в улыбке. Ох, уж эта столица! Никакая она не чопорная и не бездушно-холодная, как нередко отзываются о ней москвичи. Чудный город, и погода стояла прекрасная. Дни, проведенные им в столице, пролетели, словно сказочный сон.
Вздохнув, он посмотрел на часы. Только-только, чтобы успеть вернуться на службу. К трем часам на Тверской бульвар должны доставить преступника.
Ровно в три он сидел за своим столом. Ввели арестованного. Его растерянный и испуганный вид говорили о многом. Не ожидал ареста, не без злорадства, подумал Чуйко.
«Успокоился за время, прошедшее со дня преступления, убедил себя, что в голову никому не придет заподозрить его в убийстве. А сейчас он непременно признается», — думал Тарас Андреевич, приступая к допросу.
Ближе к вечеру, завершив дела, Чуйко отправился на Петровку к Балуеву. «Кто другой, как ни он, заслужил узнать хорошие новости», — мысленно рассуждал он, поднимаясь по лестнице в мансарду Павла и радуясь предстоящей с ним встрече.
Павел в это время лежал на диване, уговаривая себя сесть за стол и продолжить работу над рукописью. Приходу Тараса он обрадовался как мальчишка. Разливая по чашкам чай, стал расспрашивать о Петербурге, но Чуйко перебил, сияя улыбкой:
— Расскажи о своих подвигах. Как тебе удалось выследить Котова?
Выслушав друга, Чуйко восхищенно похлопал в ладоши:
— Браво, Павлуша. Все-таки ты нашел бандита и поквитался с ним.
— Не хотел я его убивать, но так получилось. Возьми мы его живым, наверное, получили бы ответы на многие из вопросов.
— Не расстраивайся. Расследование наше можно считать законченным. Какие из вопросов тебя волнуют?
— Хочешь сказать, что знаешь ответы?
— Конечно, — приосанился следователь, — не зря же ездил я в Петербург.
— Тогда скажи, кто убил Дарью Романовну?
Чуйко спрятал в карман футляр с очками и не спеша стал рассказывать:
— Я давно догадывался, кто убийца, но сегодня получил этому подтверждение. Понимаешь, улик против преступника никаких, пришлось сделать вид, что мне все известно. Вот тогда он не выдержал и сознался.
— И кто же он?
— Ваш дворник Илья Ковальчук. Вот как это случилось. В тот вечер Илья заглянул по какому-то делу в кабинет хозяйки дома и обнаружил ее лежащей в кресле в глубоком обмороке. Тут его и попутал дьявол. Дворник стал распихивать по карманам драгоценности из стоящей на столике открытой шкатулки, но старуха очнулась и подняла крик. А далее довольно банальный финал: Ковальчук попытался заткнуть ей рот, сдавил ручищами голову, да, видно, не рассчитал силы и свернул Дарье Романовне шею. Прихватив шкатулку с оставшимися драгоценностями, Илья собирался уйти, но увидел вдруг на полу кабинета живую курицу. На допросе дворник толком не смог объяснить, зачем он убил эту курицу. Может, в приступе ярости или отчаяния. По дороге в полицию, куда он отправился после совершенного злодеяния, решил сказать, что рядом с телом убиенной хозяйки видел живую курицу, чтобы запутать будущего дознавателя. Это глупейшее рассуждение оказалось чуть ли не гениальным. Поначалу я тоже подумал, что преступник, убивший Хворостину, в момент появления дворника спрятался где-то в квартире. Смерть белой курицы сбила с верного следа, потому что мне было ясно, что курица и ее убийство имеют некий символический смысл.
— И какой же? Вообще, откуда она взялась эта курица?
— Это уже относится к преступлениям, которыми занимается наш отдел, — принялся объяснять Чуйко, закуривая короткую трубочку. — Около года назад в Петербурге была арестована группа чиновников и мошенников, вступивших в преступный сговор, наживаясь на казенных подрядах и совершая денежные аферы. До того распоясались, что наладили производство фальшивых ценных бумаг и денежных знаков. Под следствием оказались многие члены этой преступной группы, но несколько их главарей до сих пор на свободе.
— В Москве мы столкнулись с подобным преступным объединением, — догадался Павел. — Во главе его стояли Хворостина и Ломов?
— И еще трое. Помнишь ночной разговор, услышанный Виолетой? Рыжеволосая дама тогда сказала: «Нас было пятеро, а осталось трое». Я стал раздумывать. Понятно, что один из пяти главарей — убитая Хворостина. Еще трое присутствовали при этом разговоре. Но кто пятый, о котором говорят, как о человеке мертвом или выбывшем из игры? По всему выходило, что это пропавший Войтес. Вот с него я и начал разматывать этот клубок. Долго рассказывать, но по моему запросу в Петербурге упорно искали его следы и наконец двое из арестованных раньше мошенников признали его по предъявленной им фотографии. В столице Карл Иосифович проживал под другой фамилией, и только две недели назад его разыскали в одном из пригородов Петербурга. От него я узнал всю подноготную деятельности Хворостиной и о конфликте, возникшем между столичными и московскими фальшивомонетчиками. По началу, они сотрудничали, объединяя силы, главным образом, в изготовлении и сбыте фальшивок, но после провала петербургской базы у них начались раздоры на почве раздела прибыли, получаемой от совместных афер. Главари петербургской группы, тесно связанные с бандитским миром столицы, гордо именовали себя ястребами, а новоявленную на московской ниве Хворостину презрительно называли курицей, несущей золотые яички. А теперь о курице в кабинете Хворостиной. Дарья Романовна была дамой с талантом блестящего организатора. Еще до того, как заняться подделкой ценных бумаг, она сумела создать в Москве сеть связанных круговой порукой дельцов и чиновников, наносивших доходам казны огромный ущерб. Когда у их подельников из Петербурга возникли сложности с полицией, она решила, что можно не делиться с ними доходами. Угрозы со стороны петербургских «друзей» ее испугали, и не зря, потому что в Москву вскоре прибыл известный петербургский бандит с заданием уладить с Хворостиной вопрос о прибылях. Он припугнул несговорчивую старуху, пообещав жестоко расправиться с ней в случае ее несогласия. В итоге, она получила от бандита последнее предупреждение в виде живой курицы, означавшей, что, если она не одумается, то жить ей осталось всего три дня. Эти подробности я узнал от Войтеса, хотя и сам предполагал нечто подобное. Вот и все. Как развивались события дальше, тебе известно.
— Ну, не скажи. Мне известна только часть этой истории, а читателям нашей газеты интересно знать, что скрывается за многими фактами. Например, кто подсыпал яд Ломову, что сталось с его сообщниками, как и куда сбывались фальшивые деньги? Объясни, наконец, простой, но загадочный факт: почему Хворосина завещала свое огромное состояние Войтесу?
— Ладно-ладно, не горячись и слушай, — заулыбался Тарас Андреевич. — Ломова отравил его кучер Игнат. Он арестован и не отрицает своей вины. Причина убийства — ему хорошо заплатил за это прибывший из Петербурга бандит. Два ближайших сообщника Хворостиной и Ломова — это известная тебе рыжеволосая дама с хриплым голосом — содержательница публичных домов и развлекательных клубов, а также седовласый начальник из городской управы (фамилий я пока что не называю) в настоящее время находятся под наблюдением сыщиков и скоро им будет предъявлено обвинение. Информация об изготовлении в Москве фальшивых денег и их сбыте пока что не подлежит оглашению. Что еще? Да, о завещании Хворостиной. Я поинтересовался у Карла Иосифовича, и вот что он мне рассказал. Хворостина жутко боялась своих, так называемых, петербургских друзей. Никому не доверяла, в том числе и Войтесу. Более того, ее одолевали страхи, что Войтес предаст ее в угоду их покровителям из Петербурга. Именно поэтому она составила завещание в его пользу, но одновременно сообщила ему, что хранит у надежного человека письмо, в котором сообщает полиции, что в ее смерти виновны Войтес Карл Иосифович и его друзья, проживающие в Петербурге. Умным и дальновидным человеком была Дарья Романовна…
Более часа Чуйко отвечал на вопросы Балуева, наконец не выдержал и с широкой улыбкой предложил прерваться. Бросив в его сторону подозрительный взгляд, Павел не без ехидства спросил:
— Что с тобой, друг мой? Ты весь вечер сияешь, словно самоварное золото.
— Я влюбился, — ответил Тарас.
Повременив , он смущенно стал объяснять:
— Мы познакомились с ней в Петербурге в театре, куда я пошел, чтобы развеяться после работы. Она играла небольшую роль в самом начале спектакля.
— Опять актриса! — без умысла посетовал Павел.
Тарас безмолвно развел руками, а затем рассмеялся.
Павлу вспомнились Ася Голотова и другая актриса — Ольга Уварова, в которую он был когда-то влюблен. Эти мысли не вызвали у него волнений. Что было, то миновало, оставив в сердце несколько затянувшихся ранок. А пророчество Аси, похоже, и впрямь сбывается…
После ухода Чуйко, Павел продолжил работу над повестью. Поставив в тексте очередную точку, он мечтательно улыбнулся.
Впереди была жизнь, до краев заполненная радостями и печалями. И он будет писать о ней, сознавая всю тяжесть выбранного им пути. Непростая это работа — рисовать окружающий мир словами, пропуская все задуманное через сердце.
Почувствовав творческий зуд, он снова склонился над рукописью, возвращаясь к магии слов, к тому миру образов, мыслей и чувств, что рождается под пером на бумаге, унося его душу в рай или в ад.
К о н е ц.
Москва,
декабрь 2011 г.
